Неточные совпадения
— Да что ж тебе? Ну, и ступай, если захотелось! — сказал хозяин и остановился: громко, по всей
комнате раздалось храпенье Платонова, а вслед за ним Ярб захрапел еще громче. Уже давно слышался отдаленный стук
в чугунные доски. Дело
потянуло за полночь. Костанжогло заметил, что
в самом деле пора на покой. Все разбрелись, пожелав спокойного сна друг другу, и не замедлили им воспользоваться.
Больной удержал
в своей руке руку брата. Левин чувствовал, что он хочет что-то сделать с его рукой и
тянет ее куда-то. Левин отдавался замирая. Да, он притянул ее к своему рту и поцеловал. Левин затрясся от рыдания и, не
в силах ничего выговорить, вышел из
комнаты.
Но особенно крепко захватил и
потянул меня к себе нахлебник Хорошее Дело. Он снимал
в задней половине дома
комнату рядом с кухней, длинную,
в два окна —
в сад и на двор.
Сливая
в толстые белые чашки разные жидкости, смотрит, как они дымятся, наполняют
комнату едким запахом, морщится, смотрит
в толстую книгу и мычит, покусывая красные губы, или тихонько
тянет сиповатым голосом...
Они были вдвоем
в комнате Тамары. Женька с утра еще послала за коньяком и теперь медленно, точно лениво,
тянула рюмку за рюмкой, закусывая лимоном с кусочком сахара.
В первый раз это наблюдала Тамара и удивлялась, потому что всегда Женька была не охотница до вина и пила очень редко и то только по принуждению гостей.
Но проходила ночь, медленно и противно влачился день, наступал вечер, и его опять неудержимо
тянуло в этот чистый, светлый дом,
в уютные
комнаты, к этим спокойным и веселым людям и, главное, к сладостному обаянию женской красоты, ласки и кокетства.
И ему вдруг нетерпеливо, страстно, до слез захотелось сейчас же одеться и уйти из
комнаты. Его
потянуло не
в собрание, как всегда, а просто на улицу, на воздух. Он как будто не знал раньше цены свободе и теперь сам удивлялся тому, как много счастья может заключаться
в простой возможности идти, куда хочешь, повернуть
в любой переулок, выйти на площадь, зайти
в церковь и делать это не боясь, не думая о последствиях. Эта возможность вдруг представилась ему каким-то огромным праздником души.
Лука Назарыч, опомнившись, торопливо зашагал по плотине к господскому дому, а Терешка провожал его своим сумасшедшим хохотом. На небе показался молодой месяц; со стороны пруда
тянуло сыростью. Господский дом был ярко освещен, как и сарайная, где все окна были открыты настежь. Придя домой, Лука Назарыч отказался от ужина и заперся
в комнате Сидора Карпыча, которую кое-как успели прибрать для него.
Нюрочке делалось совестно за свое любопытство, и она скрывалась, хотя ее так и
тянуло в кухню, к живым людям. Петр Елисеич половину дня проводил на фабрике, и Нюрочка ужасно скучала
в это время, потому что оставалась
в доме одна, с глазу на глаз все с тою же Катрей. Сидор Карпыч окончательно переселился
в сарайную, а его
комнату временно занимала Катря. Веселая хохлушка тоже заметно изменилась, и Нюрочка несколько раз заставала ее
в слезах.
Приходилось по-прежнему бесцельно бродить по
комнатам, прислушиваться к бою маятника и скучать, скучать без конца. Изредка она каталась
в санях, и это немного оживляло ее; но дорога была так изрыта ухабами, что беспрерывное нырянье
в значительной степени отравляло прогулку. Впрочем, она настолько уж опустилась, что ее и не
тянуло из дому. Все равно, везде одно и то же, и везде она одна.
Но наконец пружина
потянула и незримая подземная работа Кишенского совершилась:
в одну прекрасную ночь Висленева, Горданова и Ванскок посетили незваные гости. Сначала это, конечно, каждое из этих трех лиц узнало только само про себя, но на заре Ванскок, дрожа до зубного стука от смешанных чувств радости и тревоги, посетила Висленева и застала его сидящим посреди
комнаты, как Марий на развалинах Карфагена.
Хорошо мне жилось, никуда меня даже не
тянуло отсюда, так хорошо! Да скоро эта светлая полоса моей жизни оборвалась, как всегда, совершенно неожиданно. Отдыхал я как-то после обеда
в своей
комнате, у окна, а наискось у своего окна стояла Женя, улыбаясь, и показывала мне мой подарок, перламутровый кошелек, а потом и крикнула...
И как меня вдруг
потянуло туда,
в задние низенькие
комнаты,
в эту провонялую, сырую атмосферу, на эти клеенчатые диваны, на всем пространстве которых, без всякого сомнения, ни одного непроплеванного места невозможно найти!
Затем он упрекал ее мужа
в недальновидности: не покупает домов, которые продаются так выгодно. И теперь уж Юлии казалось, что
в жизни этого старика она — не единственная радость. Когда он принимал больных и потом уехал на практику, она ходила по всем
комнатам, не зная, что делать и о чем думать. Она уже отвыкла от родного города и родного дома; ее не
тянуло теперь ни на улицу, ни к знакомым, и при воспоминании о прежних подругах и о девичьей жизни не становилось грустно и не было жаль прошлого.
С одной стороны, моя
комната «очертела» мне до невозможности, как пункт какого-то предварительного заключения, и поэтому, естественно, меня
тянуло разделить свое одиночество с другим, подобным мне существом, — это инстинктивное тяготение к дружбе и общению — лучшая характеристика юности; а с другой, — я так же инстинктивно боялся потерять пока свое единственное право — сидеть одному
в четырех стенах.
Палтусов
потянул в себя воздух этой
комнаты, и ему стало не то грустно, не то сладко на особый манер.
Так торжественно прошла во мне эта сцена и так разволновала меня, что я хотел уже встать, чтобы отправиться
в свою
комнату,
потянуть шнурок стенного лифта и сесть мрачно вдвоем с бутылкой вина. Вдруг появился человек
в ливрее с галунами и что-то громко сказал. Движение
в зале изменилось. Гости потекли
в следующую залу, сверкающую голубым дымом, и, став опять любопытен, я тоже пошел среди легкого шума нарядной, оживленной толпы, изредка и не очень скандально сталкиваясь с соседями по шествию.
На этом же самом диване он лежит теперь, обуреваемый страстью, и эта самая его любимая
комната кажется ему пустой и мрачной, а воображение рисует ему красненький домик
в тупике Сивцева Вражка и задорное лицо красавицы, с чудной фигурой,
в мужском одеянии. Он понимает, что его дух побежден, что наступает торжество тела, что это соблазн, что это погибель, но какая-то страшная, неопреодолимая сила
тянет его на этот соблазн, как мотылька на огонь, толкает его на эту погибель. И он пойдет.
Слушатели были задумчивы…
В раскрытую форточку
тянуло гнилою сыростью,
в тесной
комнате пахло пивом и табаком, лица у всех были малокровные, истощенные долгим и нездоровым трудом, — а песня говорила о какой-то светлой, ясной жизни и о светлой любви среди природы.
Как только Аксинья скрылась за дверью во внутренние
комнаты, Серафима пододвинулась к одному из зеркал,
потянула вуалетку, чтобы ее лицо ушло под тюль до рта, и вглядывалась
в свои глаза и щеки — не могут ли они ее выдать?
За рекой поднималась дымка тумана. Оттуда
тянуло запахом поемных лугов. Ей дышалось легко-легко, и голова была возбуждена. И не на тот лад, как всегда, после сиденья
в комнате тети Марфы за лакомствами и наливками.
— Я на одну минутку, — начал зоолог, снимая
в сенях калоши и уже жалея, что он уступил чувству и вошел сюда без приглашения. «Я как будто навязываюсь, — подумал он, — а это глупо». — Простите, что я беспокою вас, — сказал он, входя за Лаевским
в его
комнату, — но я сейчас уезжаю, и меня
потянуло к вам. Бог знает, увидимся ли когда еще.
Катерина Львовна вдруг побледнела, собственный ребенок у нее впервые повернулся под сердцем, и
в груди у нее
потянуло холодом. Постояла она среди
комнаты и вышла, потирая стынущие руки.
Погода эти дни была дурная, и большую часть времени мы проводили
в комнатах. Самые лучшие задушевные беседы происходили
в углу между фортепьяно и окошком. На черном окне близко отражался огонь свеч, по глянцевитому стеклу изредка ударяли и текли капли. По крыше стучало,
в луже шлепала вода под желобом, из окна
тянуло сыростью. И как-то еще светлее, теплее и радостнее казалось
в нашем углу.
Комната мамаши была заперта, и мне становилось жутко, и что-то
тянуло меня заглянуть
в эту холодную и пустую
комнату, когда я проходила спать мимо нее.
В комнате собрались все наши второкурсники и второкурсницы, кроме Ольги. У некоторых на лицах недоумение, у других любопытство, у третьих улыбки. Посреди «музыкальной» стоят Вася Рудольф и болгарка, причем он держится за один конец какой-то корзины, Султана же за другой, противоположный, и каждый
тянет ее к себе. Корзина наполнена пирожными. Бумага с нее сорвана, и вкусные ромовые бабы, пышки, мокко и картофелинки с ромовой начинкой соблазнительными рядами выглядывают оттуда.
Сколько напомнила мне эта
комната,
в которой теперь лежал покойник, волнами ходил дым ладана, тускло горели восковые свечи и
тянуло за душу похоронное пение!
Комик молча прошелся по
комнате, тяжело опустился
в кресло и с шумом
потянул к себе со стола газету.
Все вышли провожать Вельчанинова; дети привели Лизу, с которой играли
в саду. Они смотрели на нее теперь, казалось, еще с большим недоумением, чем давеча. Лиза задичилась совсем, когда Вельчанинов поцеловал ее при всех, прощаясь, и с жаром повторил обещание приехать завтра с отцом. До последней минуты она молчала и на него не смотрела, но тут вдруг схватила его за рукав и
потянула куда-то
в сторону, устремив на него умоляющий взгляд; ей хотелось что-то сказать ему. Он тотчас отвел ее
в другую
комнату.
Спор разгорелся жестокий. Вмешались другие, и было столько мнений, сколько спорящих. Таня спорила резко, насмешливо, не брезгала софизмами и переиначиванием слов противника. Ее большие глаза с суровою враждою смотрели на Токарева и на всех, кто хоть сколько-нибудь высказывался за ненавистного ей Бернштейна. Было уж за полночь,
в комнате стоял душный табачный дым, а
в окна
тянуло свежею и глубокою тишиною спавшей ночи.
Даже здесь,
в душной, пропитанной тяжелым запахом
комнате, чувствовалось, что там, за окном, стоит бодрый и холодный осенний день, сияет яркое, но негреющее солнце и
тянет крепким ароматом увядающего листа.
Она упала
в постель, и мелкие, истерические рыдания, мешающие дышать, от которых сводит руки и ноги, огласили спальню. Вспомнив, что через три-четыре
комнаты ночует гость, она спрятала голову под подушку, чтобы заглушить рыдания, но подушка свалилась на пол, и сама она едва не упала, когда нагнулась за ней;
потянула она к лицу одеяло, но руки не слушались и судорожно рвали всё, за что она хваталась.
Мне минуло уже десять лет.
В комнате, во дворе и
в огороде сделалось тесно. Я уже ходил
в заводскую школу, где завелись свои школьные товарищи. Весной мы играли
в бабки и
в шарик, удили рыбу, летом ходили за ягодами, позднею осенью катались на коньках, когда «вставал» наш заводский пруд; зимой катались на санках, — вообще каждое время года приносило свои удовольствия. Но все это было не то. Меня
тянуло в лес, подальше, где поднимались зеленые горы.
Лампадка
в последний раз мигнула, затрещала и потухла. Кто-то, должно быть Мерик, вошел
в комнату и сел на скамью. Он
потянул из трубки, и на мгновение осветилась смуглая щека с черным пятнышком. От противного табачного дыма у фельдшера зачесалось
в горле.
Оставшись один, он не встал, а вскочил с дивана и почти бросился
в читальную
комнату. Его ужаснула возможность возвращения собеседницы.
В читальной он, однако ж, не остался. Его
потянуло в большую залу.
Не прошло и двух минут, как князь Василий,
в своем кафтане с тремя звездами, величественно, высоко неся голову, вошел
в комнату. Он казался похудевшим с утра; глаза его были больше обыкновенного, когда он оглянул
комнату и увидал Пьера. Он подошел к нему, взял руку (чего он прежде никогда не делал) и
потянул ее книзу, как будто он хотел испытать, крепко ли она держится.